Щит Кубани

— Живой... — прохрипел я в тангенту. — Триста... тяжелый... Воронка... у акации... — Держись! Выходим! Пять минут, не отключайся! Слышишь?! Только не отключайся! Пять минут. В этой степи пять минут — это еще одна жизнь. Я лег на спину, подставляя лицо ледяным струям. Дождь теперь казался мне святым. Он смывал с меня эту войну, эту грязь, это безумие. Я смотрел в темное, ревущее небо и шептал имена. Мама. Катя. Илюха... Где-то вдали взревел мотор «бэхи». Лязг гусениц по камням звучал как самая прекрасная музыка на свете. Они шли. Через огонь, через дождь, через эту проклятую степь. Я закрыл глаза. Боли больше не было. Был только холод и далекий, спасительный свет фар, пробивающийся сквозь стену дождя. — Потерпи... — прошептал я сам себе, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу. — Потерпи, родной. Еще чуть-чуть. Домой ведь пора. Домой. Zаписки Бойца 📲 МЫ В МАХ 💻 МЫ В ВК

ревернул его.

Осень в Запорожье — это не про золото лесов и мягкое увядание. Это про выжженную, колючую пустошь, где земля пропитана железом и солью до самого ядра. Здесь небо кажется ниже, а солнце — злее. Оно выпивает из тебя жизнь, оставляя лишь сухую корку на губах и липкий, серый страх в позвоночнике. Я лежу на дне воронки, и эта яма стала моим миром. Над краем — обрубки акаций, похожие на обгорелые пальцы мертвеца, тянущиеся к пустому горизонту. Нога. Моя левая нога превратилась в чудовищный, раскаленный балласт. Турникет, затянутый еще на рассвете, перерезал плоть, впиваясь в кость. Боль уже не кричит — она воет монотонно, как тяжелый снаряд в бесконечном полете. Кровь под жгутом застоялась, отравилась, и теперь эта ядовитая пульсация бьет в самый мозг. Каждый удар сердца — как коротким электрошоком по открытым нервам. — Илюх... — шепчу я. Илья уже не отвечает. Он лежит в двух метрах, будто всё еще всматривается в туман. Но я знаю, что он не видит. Его затылок вырван крупным осколком, и над ним уже начали кружить жирные, тяжелые мухи, невесть откуда взявшиеся в этом аду. Он ушел легко, сразу. А я остался торговаться со смертью за каждый вдох. И тут пошел дождь. Сначала это были редкие, тяжелые капли, выбивавшие фонтанчики пыли. Но через минуту небо, до этого серое от дыма, провалилось. Хлынул ледяной, секущий сентябрьский ливень. Он не принес облегчения. Он принес новый круг ада. Вода, смешиваясь с гарью и кровью, быстро заполняла дно воронки. Мой камуфляж намок, стал свинцовым. Раненая нога в ледяной жиже начала гореть еще яростнее от температурного шока. Меня затрясло. Это была не просто дрожь — это был утробный, неконтролируемый колотун, от которого клацали зубы и вылетало дыхание. — Господи... холодно... как же холодно... — я вжался в скользкую глину. Дождь смывал грязь с лица Ильюхи. Теперь он выглядел почти живым, просто очень бледным и уставшим. Вспышка молнии осветила степь, и на мгновение мне показалось, что по полю бегут тени. Страх, липкий и черный, сдавил горло. «Птички». В такую погоду дроны слепнут, но они где-то там, за пеленой воды. Цифровая смерть, ждущая любого движения. И снова накрыл бред. Мне почудилось, что я дома. Кухня. Окно открыто, и по стеклу так же барабанит дождь. Мама печет блины — я чувствую этот запах, он перебивает вонь разлагающегося мяса и пороха. — Спи, сынок, — говорит она. — Укройся потеплее, просквозит... А я не могу укрыться. У меня руки не слушаются. Они как чужие, вымазанные в черной жиже. Потом пришла Катя. Она стояла у края воронки, в своем легком летнем платьице, и дождь не мочил её волос. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не видеть этого взгляда. — Кать, уходи... — хрипел я, захлебываясь дождевой водой. — Тут грязно. Тут Илья... Тут больно. Уходи! Я рванулся к ней и тут же взвыл. Нога отозвалась такой вспышкой боли, что в глазах полыхнуло белым. Реальность вернулась рывком: холодная яма, труп друга, вонючая жижа под боком и бесконечный, безжалостный ливень. Я начал терять грань. Где я? Кто я? Почему я умираю здесь, в этой гнилой запорожской земле, когда мне всего двадцать четыре? Я ведь даже не успел сказать отцу, что простил его. Не успел купить Кате то кольцо... Одиночество. Оно страшнее пуль. Ты лежишь в центре мира, который пытается тебя переварить, и никому нет дела до твоего маленького, гаснущего костра жизни. — Эй! — я попытался крикнуть, но получился лишь хриплый плевок. — Эй! Живой! Дождь забивал рот. Я начал замерзать по-настоящему. Это странное чувство: сначала тебе дико больно, а потом становится всё равно. Тепло, обманчивое и уютное, начинает разливаться по груди. Это конец. Организм сдается. — Пятьдесят третий! Отвечай, сука! — вдруг прорезался сквозь шум ливня голос в рации. Рация лежала под Ильей. Я, скуля от боли, превозмогая тошноту, пополз к нему. Каждый сантиметр — это вечность. Я чувствовал, как кости в бедре трутся друг о друга. Я вцепился в скользкий бронежилет друга, пе